Шестнадцатый

Ни одному парижскому округу не достаётся так от русскоязычных форумов, как 16-му. Мамочки мои родные, как же его, болезного! И в хвост, и в гриву, и за буржуазность, и за снобизм, и за норковые манто, и за шанели-луивиттоны, которые местные обитатели носят как часть национального костюма, и опять за снобизм, и опять за буржуазность.

Надо сказать, что не весь мир придерживается такого мнения: американские журналисты, например, называют 16-й “стильным” и “шикарным”. И вообще, судя по количеству английской и американской речи на улицах пресловутого округа, можно сказать, что он им, англоговорящим, нравится. Также, как и немецко-, итало- и испаноговорящим тоже. Русской речи здесь тоже очень много и можно было бы подумать, что он им тоже нравится, но! Славянская душа, как известно, это тьма египетская.

А самое интересное, это то, что 16-му на все это, очевидно, наплевать. Его ругают, а он продолжает носить свои меха и шанели-луивиттоны, снобить и вести нахально буржуазный образ жизни. Его хвалят, а он опять за своё. Я тоже так хочу, быть самой собой и чтобы мне было все равно что обо мне говорят. Мне и так все равно, но не в достаточной степени.

На углу, возле булочной разговаривают две пожилые дамы. Одна в норковом манто, другая с багетом в руках. Та, которая с багетом, говорит:

“Сейчас стало так рано темнеть, что уже совсем невесело. “

Я тоже так хочу: в любом возрасте хотеть, чтобы мне было весело. Я останавливаюсь рядом с дамами. А надо сказать, что когда останавливаюсь я, со мной останавливается не просто целый мир, со мной останавливается вся история одного народа: останавливаюсь я, останавливается коляска, останавливается ребенок в коляске, останавливается дребезжащее чайное ситечко в его руке, без которого выйти из дому было просто невозможно. Вместе со мной останавливается также старшая дочь и останавливается кенгуру, которого нам привезли из Австралии на прошлой неделе и заверили, что он не живой, а плюшевый. Я до сих пор не уверена. Этот кенгуру вообще любит экстрим, поэтому он не просто останавливается, а драматично падает на асфальт и замирает, раскинув лапки. Я тоже так хочу: захотел прилечь, прилёг. Старшая начинаета подвывать: “Ой, упал!”, младшая необъяснимо визжит от восторга. На фоне всего этого я вежливо обращаюсь к дамам:

“Медам, не подскажите ли, где находится ближайшая станция метро?”

Та, которой только что было невесело, зачарованно смотрит на нас, — её день, видимо, состоялся. Норковое манто элегантно машет ухоженной рукой в сторону бульвара:

-В ста пятидесяти метрах отсюда есть станция Эксельманз.

-Чудесно, это то, что мне нужно.

Обе дамы смотрят на меня с некоторым разочарованием и Норковое Манто произносит с некоторой укоризной :

-Ну, тогда я не буду Вам рассказывать, что с другой стороны есть ещё одна станция метро!

Мы благодарим и двигаемся дальше.

-Теперь ты знаешь, куда идти, мамочка? — спрашивает старшая.

-Да.

-Тогда давай пойдём в кафе.

-Зачем? Мы ведь знаем куда идти.

-Даже когда ты знаешь куда идти, всегда лучше пойти в кафе.

Она права: жизнь создана не только для того, чтобы её любили, а ещё и для того, чтобы ею любовались, и нет лучшего места для такого любования, чем парижское кафе. Я тоже так хочу, не бежать за жизнью, а сначала полюбоваться её роскошным задом,, чтобы потом, объятой сластолюбием, всё — таки бежать за ней, задыхаясь, с коляской, детьми, кенгуру и дребезжащим чайным ситечком.

Мы идём в кафе. Мы пьём кофе и сок, мы смотрим на улицу, где рю д’Отой зажигает свои по-шестнадцатому снобистские огни: несколько одиноких рождественских украшений здесь и там, вежливый кивок в сторону надвигающихся праздников, не больше. Маркиза кафе напротив украшена гирляндами в виде сосулек, по ним тоже бегут огни, они бегут вниз, спадая стремительными голубыми каплями, никогда не достигая тротуара, своего логического завершения, растворяясь где-то посередине, как растворяемся мы, когда не добегаем до своей цели. Мы сидим в кафе и ни о чем не говорим, просто смотрим друг на друга и вокруг. Потом я расплачиваюсь, мы одеваемся и выходим на улицу, где холодный, влажный воздух налетает на нас, обнимает за шею, плечи, наполняет гортани, зовет: “Идите домой, домой, где окно вашей кухни светит желтым светом во дворик, в который светит таким же желтым светом дюжина других окон! Идите домой, готовьте ужин, рассказывайте друг другу о своём дне и о мире за окном! Потом купайте детей.”

Это все говорит мне холодный воздух шестнадцатого, похлопывая по плечам, как назойливый друг. И я трогаюсь в путь, — с коляской, детьми, кенгуру и чайным ситечком. Я тоже так хочу.

photo credit: Kay Gaensler Place de la Tertre via photopin (license)

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход /  Изменить )

Google photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google. Выход /  Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход /  Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход /  Изменить )

Connecting to %s

Ваш собственный блог на WordPress.com. Тема: Baskerville 2, автор: Anders Noren.

Вверх ↑

%d такие блоггеры, как: