Сумасшедшие Мамы 2.

Часть Вторая.

Пожилая Венера подняла голову и погрозила вверх артритным пальцем с тщательно наманикюренным ногтем.

“Юнона, спускайся вниз, деточка!”

Юноне года три. Она забралась на самый верх детской горки и не выказывает ни малейшего желания спуститься. Вся её белокурая мордашка как-будто говорит: какой смысл спускаться, если уж влез наверх? Ведь для этого же люди и лезут вверх, чтобы там быть!

Венера, должно быть, втайне тоже так думает, потому что она вздыхает и говорит с плохо скрытым удовлетворением:

“Такой упрямый ребёнок, все, чего захочет, добивается!”

Я, к которой обращены эти слова, тоже стою, задрав голову. Моя дочь Беляночка, в отличие от Юноны, считает, что люди забираются на горку, чтобы спуститься, потом подняться, но уже не по ступенькам, — это мы уже умеем, это легко, — а вверх по горке, скатываясь вниз, поднимаясь и стараясь взобраться опять.

“Юноночка, спускайся, деточка!” Продолжает уговаривать ребёнка Венера и поясняет мне: “К нам сейчас репетитор по китайскому придёт.”

До меня обычно доходит очень медленно, скорее доползает, а не доходит, но даже я понимаю, что от меня сейчас ждут восхищенно-удивленной реакции. Я деликатно поднимаю бровь и учтиво склоняю голову на бок. Венера удовлетворена. Она поправляет заботливо уложенную стрижку и посвящает меня: у Юноны три репетитора: по немецкому, английскому и китайскому. Я начинаю лучше понимать Юнону: я бы тоже с горки не слезала.

У Венеры безупречные маникюр и укладка. Её, видимо, некогда статная, а теперь отяжелевшая фигура одета в нарядные брюки и блузку, большая часть лица закрыта дорогими тёмными очками. Венера говорит без остановки, она рада поговорить по-русски в этом парижском парке, где бледные молчаливые статуи изгибаются на пьедесталах по бокам тенистых зеленых аллей, между которыми разбросаны яркие пятна игровых площадок, наполненных детским гомоном. Ах, парижские парки, которые служат мне тем, чем некогда парижские кафе служили Хемингуэю, — источниками вдохновения и местом работы! Минус алкоголь и гений, к сожалению.

Беляночка одолела горку: она научилась взбираться вверх по скользкому спуску, на коленях, сопя и кряхтя. Теперь она бежит к фанерному домику и пытается забраться внутрь через через окно — двери, они ведь как зона комфорта,- для слабаков. Я наблюдаю за ней и слушаю Венеру: между моими приступами великодушия и мизантропии, оптимизма и отчаяния, одно остаётся неизменным: меня всегда волнуют люди и их истории. Они всегда мне интересны.

Венера страстная рассказчица, по крайней мере, когда она говорит о своей дочери. По выверенной эффектности и звучности фраз ясно, что они отполированы частым использованием. За короткое время нашего знакомства в парке я узнала, что её дочь необыкновенно красива, умна и удачлива, что раньше в Москве она занимала очень важный пост на телевидении, потом вышла замуж и уехала в Германию, поэтому у Юноны немецкий, потом её дочь выиграла грин-карту, поэтому у Юноны английский, ну, и китайский, сами понимаете, сейчас же Китай ужас как развивается.

О, как я знаю вас, таких мам, мам, уверенных в себе и в своих детях, уверенных, что их ребёнок — самый важный в мире, самый необыкновенный, самый красивый, самый умный, самый талантливый, самый достойный. Я знаю вас и я знаю ваших детей, действительно умных, красивых, талантливых, мы встречались не раз.
Мамы, взахлёб и громко восхищающиеся своими дочерьми, вы правы: ваши девочки действительно необыкновенные. Ваша не слепая материнская любовь. Слепая материнская любовь, это когда мама одного взрослого бугая с возмущенным недоумением спрашивает у моей мамы, почему её замечательный Славик — лысый, тупой и в форме саксофона, — меня, пятнадцатилетнюю, не интересует. Здесь нечто другое и я не знаю что это. А может, знаю и не хочу знать.

“Вы понимаете, выиграть грин-карту, это же такой успех! Только самые необыкновенные люди достойны такой удачи!”

Я смотрю на Венеру и чувствую себя единственным в мире человеком, который знает, что любовь, удача и смерть глупы, слепы и всеядны.

Давным-давно, когда я была молода и тоже была всеядна, я грешным делом думала иногда: а что было бы, будь у меня такая мама,такая, чья вера в меня, саму в себя не верующую, несла бы меня над жизнью, как на крыльях?

Это было давно, когда мне казалось необходимым, чтобы передо мной открылись те двери, которые окружающий мир называет успехом. Тот самый окружающий мир, в котором на вопрос кто ты, принято отвечать чем ты зарабатываешь на жизнь, а не чем ты живёшь; тот самый мир, в котором успехом называется блестящий карьерный путь у всех на виду, а не тот внутренний, который человек делает, спотыкаясь и падая, частью на коленях, в сожалениях и в смятении; тот самый мир, где человек измеряется своим денежным состоянием — чем больше нулей, тем лучше! -, а не состоянием своей души, которую он воспитал там, в дороге, в темноте, одиночестве и слезах, при чарующих закатах и безграничных рассветах, вдыхая ветер,воспитывая свое мужество и влюбляясь на всю жизнь в него, в этот необъятный и непостижимый мир, который при всех его странностях прекрасен и, в любом случае, лучшее, что у нас сейчас есть, точно так же, как и я, со всеми моими идиосинкразиями и странностями, лучшее, что пока есть у меня.

В какой-то момент этот мир посмотрел на меня и сказал: “Мои двери не для таких, как ты!”, на что я вежливо ответила: “Триста лет мне тогда нужны твои двери!” и, как ни странно, это стало началом большой дружбы: мы принимаем друг друга такими, какие мы есть и нравимся друг другу и, самое главное, мы друг друга смешим.

Юнона наконец снисходит к Венере, а Беляночка вылезает из домика, запыхавшаяся, потная и грязная, светлые пряди распустившихся кос свисают на глаза. Мы прощаемся и расходимся по домам: богини к репетитору, а мы, смертные, обедать и спать.

Конечно, мама восхищалась мной и сестрой, конечно, восхищается и сейчас, но не до Венериной степени, я думаю, и, насколько я знаю, она уж точно не рассказывает каждому встречному, что её дочери — самые-самые. Фи. Может быть, поэтому её восхищение не растет крыльями у меня за спиной и не звучит у меня в голове? “Хорошо,” говорит внутренний голос с сарказмом глубоким, как Марианская впадина. “А что у тебя в голове?”

Ха.

Беляночка держит меня за руку и без умолку тарахтит: как она влезла в домик, как она вылезла,как в него теоретически можно было влезть, как бы в него влезли другие детки и что об этом думают те, кто этот домик построил. Из-за её болтовни я не могу додумать свою мысль. Вернее, я не могу её даже вспомнить.

Мы шагаем по дорожке парка и небо над нами исписано каштанами, чьи ветви могучи и нежны. У изгиба аллеи что-то белеет статуя богини. Ах, да, Венера и что у меня в голове.

В голове у меня мамин голос, немного грустный и усталый: “А ты подумала о том, как твои действия потом заставят себя чувствовать такого-то и такого-то? А ты подумала о том, что после твоих слов потом почувствует такая-то и такая-то?”

Я думаю, мамочка, думаю. Все время думаю, даже сейчас, когда пишу эти слова.

Ты не дала мне крылья, которыми можно бить воздух, чтобы взлететь вверх,ты дала мне такие, чтобы я могла обнять весь мир. Они огромные, эти крылья, и тяжелые, но обнять весь мир, держать его под крылом, оно того стоит.

Мы поравнялись со статуей. Вокруг неё царит тишина, здесь не слышны крики с детской площадки,здесь машины скользят по дороге почти безмолвно. Пьедестал из белого камня давно пожелтел,но линии его по-прежнему прекрасны. На вершине его полуобнаженная женщина в гордой позе,вся в великолепии античной красоты. Складки одежды вокруг её бёдер лежат в той небрежной изящности, которая даётся только долгими годами каторжного труда, отчаяния, упорства и вдохновения. Она смотрит на нас невидящими глазами.

Мы идем дальше, как фигурки в заводной игрушке, двигаясь по своей траектории,по парковой аллее под парижским небом, расписанным каштанами, дальше, к парижскому небу, расписанному вечерним маревом, затем ночному, слегка тронутому облаками, и снова к рассветному, розовато-жемчужному. Мы проходим мимо,как вдруг я понимаю, что самые кончики белых губ богини были едва приподняты в тени улыбки. Эта улыбка не была полна ни любви, ни сострадания, ни гордости, ни торжества. Эта улыбка была позабавлена.

photo credit: thisisbossi 2008 08 07 — 9079 — St Petersburg — Hermitage — Bathing Aphrodite and Eros via photopin (license)

Сумасшедшие Мамы 2.: 2 комментария

Добавьте свой

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход /  Изменить )

Google photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google. Выход /  Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход /  Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход /  Изменить )

Connecting to %s

Ваш собственный блог на WordPress.com. Тема: Baskerville 2, автор: Anders Noren.

Вверх ↑

%d такие блоггеры, как: