Песня о маме

Оно того стоило. Тысячу раз стоило. Каждый шанс, который я упустила, каждая песня, которую не спела, каждая сцена, на которую не вышла. Тысячу раз оно того стоило: одним летним днем петь «А идише маме» вместе с маленькими детками, соратниками по старшей группе детского сада моей старшей дочери.

Учительница, готовясь к празднику, посвященному мамам, попросила меня разучить “А идише маме” с детьми и целый месяц, такой короткий месяц я приходила раз в неделю в школу и учила детей петь эту старую, прекрасную песню, которая сама по себе символизирует целую культуру. Раз в неделю: слова и мелодию.

«Идиш, это совсем не просто,» качала головой учительница и я качала головой вместе с ней: попробуй произнести «ви шейн ун лихтик из ин хойс вен ди маме ис ду», когда тебе шесть лет. Но они справились, маленькие умнички с сияющими глазами и ручками, испачканными краской. И каждый раз, когда я открывала дверь класса, меня встречал нестройный, но полный энтузиазма хор: «А идише маме-е!»

Я заходила, здоровалась, мы распевались и начинали.

Их вил бай айх а каше фрегн,

Бабуля часто вспоминала свою маму.

Зуг мир вер из кен.

Бабушка Злата, говорила она, была очень строгой — конечно, дочь раввина!—,  отменной портнихой и элегантной красавицей, которая до сих пор, чуть приподняв горделиво подбородок, улыбается нам со старой фотографии. Когда во время войны они эвакуировались, она завернула машинку «Зингер» в подушки и повезла её с собой, чтобы там, в эвакуации, кормить семью.

Мит велхе тайере фармеген бенч Гот але мен?

Она умерла на руках у молодой бабули в одночасье, после семейного вечера, собираясь уходить домой.

Мен койфт дус ништ фар кейне гелт, дос гит мен нор ум зист,

Бабуля, шестьдесят лет, платье из крепдешина, искусно взбитые волосы и подведенные глаза, мягкие, как свежий хлеб, руки в тяжёлых кольцах и лёгкий аромат крема «Лимонный».

Ун дох аз мен ферлирт дос, ой ви тререн мен фаргист.

«Мамочка,» говорила бабуля, «мамочка,» звала она и плакала.

А цвейтен гит мен кейнем ништ ес хелф ништ хот гевейн,

Пройдёт всего лишь десять лет и не станет этих мягких, как булочки, рук, этой тщательно уложенной причёски, закроются глаза цвета грушевой ветки. Платье из крепдешина отдадут соседке.

Ой, вер из хот фарлойрн, дер вайс шойн вос их мейн…

И иногда по утрам мама с бледным, погруженным в себя лицом одинокого ребёнка будет говорить: «А мне сегодня мамочка снилась.»

А идише маме, эс гибт ништ бессер ойф дер велт.

Как бабуля любила свою маму! Как она любила мою!

А идише маме, ой вей ви бисер вен зи фелт.

Крем «Лимонный» стоял на трюмо с множеством полочек, обрамлявших, как локоны, овальное темное зеркало. Это трюмо дедушка смастерил своими руками для неё, для своей Нуленьки.

Ви шейн ун лихтиг из ин хойс вен ди маме из ду,

«Мутеньки,» говорила бабуля. Она сидела на горчичного цвета, жёстком и блеклом, тщательно прикрытым тонким ковром, диване, правую больную ногу положила на пуф. «Мутеньки, красавицы мои, такие  шейне мейделе, спойте ещё!» И мы с сестрой в который раз пускались в «Ди грине кузине», «Бин их мир а шнайдер” и “Бай мир бист ди шейн”.

Ви тройриг финстер верт вен Гот немт ир ойф олам обо.

В бабулиной квартире пахло идеальной чистотой, чистотой, которая была выражением ее человеческого достоинства, и её неповторимой кухней, деликатной, с простой и прекрасной гармонией вкусов и ароматов, которая была выражением ее любви. Вазочка с конфетами пахла барбарисом. И только шкафчик внизу полированной немецкой “стенки” неумолимо и резко пах лекарствами, очень сильными лекарствами.

Ин васер, ин файер волт зи гелофн фар ир кинд,

Она выхаживала нас, когда мы с сестрой болели. Весь год копила, чтобы на день рождения купить нам по красивой немецкой кукле. Она любила все красивое — от кукол до стихов. Я помню, что в сумочке у нее были листки с заботливо переписанными ее каллиграфическим почерком стихами: Есенин, Пушкин. Она могла часами декламировать стихи любимых поэтов наизусть нам, её “мутенькам”, а потом неожиданно выдать анекдот в лучших традициях черного медицинского юмора.

Ништ халтн ир тайр, дос из гевиз ди грейстен зин.

Однажды мы забыли об её дне рождения. Стояла невыносимая июльская жара и мы, расслабленные каникулами и ничегонеделанием, просто пришли к бабуле с дедушкой в гости. И не могли понять отчего по мере того, как мы делились новостями, ее лицо переходило от любви и радостного предвкушения к грусти и разочарованию, а глаза наполнились слезами.

“Вы что, забыли, что у вашей бабули день рождения?” Выкрикнул дедушка в гневе. Я никогда в жизни не забуду это чувство — сознание того, что ты, сам того не желая, причинил боль любимому существу. Да, мы кинулись за цветами и принесли ее любимые ромашки, и вечером потом вернулись с родителями, подарками и цветами, но ничего из этого не смогло стереть тот факт, что я знала, мы с сестрой забыли про бабулин день рождения и я знала, что бабуля об этом знает. Она, я уверена, забыла и простила в тот же день. А я не могу забыть до сих пор. Это не было чувством одной неисправимой ошибки, а скорее чувством непоправимого неудовлетворения собой и удивления, что я, со всей моей любовью, способна на это: забыть.

Ой, ви гликлех ун райх из дер менч вус хот

Может быть, весь этот непостижимый секрет жизненного счастья, который я всю жизнь ищу, очень прост: нужно просто любить себя так, как любила меня бабуля? Может быть, весь этот огромный секрет умещается в мягкой ладони с аккуратно наманикюренными ногтями и запахом крема “Лимонный”?

Аза шейне матуне гешенкт фун Гот,

Вечер. Зажигаются фонарики в саду родительского дома. “Доченька моя,” мама подходит и гладит моё склоненное над книгой лицо. Её мягкие, слишком маленькие для музыканта руки пахнут кремом и одеты в старомодные бриллиантовые кольца, папины подарки.

Нор айн алтишке идише маме,

“Доченька моя,” говорит мама напевно, всем своим существом, и я слышу в ее голосе хор голосов тех женщин, которые любили своих дочерей до нее и меня, голоса бабули и бабушки Златы, и Златиной мамы и мамы мамы Златы и так через века к тому самому моменту, когда Б-г отломил у Адама кусочек ребра.

И мне кажется, что даже  Б-г молчит в удивлении, когда видит сколько любви может прочувствовать и дать мама.

Ой, маме майн!

Этот текст несовершенен, недоработан, незакончен. Но я не буду его дописывать, я больше ничего не могу с ним сделать, потому что он никогда не будет закончен. Потому что это никогда не закончится — ни эта любовь, ни эта память, ни мягкие руки в тяжёлых кольцах. И я никогда не смогу найти слова, чтобы полностью выразить свои чувства, потому что они, так же как и поколения женщин, внушившие их, бескрайны и бесконечны.

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход /  Изменить )

Google photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google. Выход /  Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход /  Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход /  Изменить )

Connecting to %s

Ваш собственный блог на WordPress.com. Тема: Baskerville 2, автор: Anders Noren.

Вверх ↑

%d такие блоггеры, как: