Нежность

В одной из самых трогательных еврейских песен, да что там, в самой невыносимо трогательной из них, в «А идише мамэ», есть такие строки:

Ой, вер из хот фарлойрн, дер вайс шойн вос их мэйн.
Тот, кто потерял, тот знает, что я имею ввиду.

В этих простых словах – вся невозвратность и неделимость потери, вся невозможность её разделить.

Жизнь состоит из потерь, а жизнь эмигранта – по своему определению, во сто крат.

Эмиграция всегда начинается с потери. С потери веры в свою страну, затем потери этой страны в самом сердечном смысле – потери присутствия в твоей жизни тех, кто знал, где твоя школа и где живет твоя бабушка, тех, кто впервые не узнал тебя, после того, как ты вырос за лето; ты теряешь их, и они, которые знали твои детство и юность, теряют тебя, который знал их.

Те шестеренки, которые крутились вместе с тобой, отсаются на перроне, а твой поезд уходит. И в другой стране ты будешь искать им замену, а они тоже будут искать замену тебе – искать другую шестеренку, которая цепляла бы так, как ты.

И ты найдешь, и они найдут. Такова жизнь, она полна открытий. И в новой стране ты будешь её строить новую, только она будет без детства и без юности, потому что их ты оставила там, на перроне, в аэропорту, в опустевшей квартире. В городе, который и называется теперь по-другому, в стране, в которой всё изменилось и всё осталось по-прежнему.

Но всё это нестрашно. Ты будешь строить новую жизнь в новой стране, ведь ты за этим и приехала, правда? У тебя будут учеба, работа, друзья и любимые. У тебя появится дом и ребенок. Задушевные друзья. Бывшие любимые. Бывший дом. Любимая работа и новый дом. И все улицы будут знакомы.

Но ты будешь вспоминать. Будешь вспоминать друзей, задушевных и тех, кто не успели ими стать, тех, кого любила и в кого влюблялась до оскомины. И однажды, ноябрьскими сумерками на берегу реки с чужеземным названием, вдруг произойдёт странная вещь: ты будешь точно помнить как ты любила всех этих людей, но неожиданно поймешь, что не можешь с точностью вспомнить как они любили тебя. Тебе это покажется странным, и ты пойдешь вдоль реки, вслед за серыми и холодными, как сталь волнами, и не сразу поймешь, что это не странно, это страшно – страшно задавать себе вопрос, любили ли тебя.

Иногда ты будешь смотреть в зеркало и задавать себе вопрос: кто я? Кто я, кто я…

Разумеется, поговори я с психологом, он мог бы мне обЪяснить, почему я помню свои чувства, свою любовь и свою нежность, а чужих не помню. Возможно, это нормально, не помнить, а возможно, и нет, возможно, это просто нелицеприятно, например, говорит о моем эгоцентризме, и на самом деле мне легче было бы не знать, почему я не помню. Невольно вспоминается диалог с моим гинекологом.

Он: «У Вас абсолютно невообразимое количество инфантильных яйцеклеток.»

Я: «Я знаю, что мы говорим о моих детородных органах, но поверьте, Вы только что с удивительной точностью описали мои мысли.»

Как бы то ни было, постепенно всё прошлое превращается в сон – любови, дружбы, обиды, расставания, радости и глупости. Всё становится призрачным, словно мираж в пустыне. Потому, что ты и есть в пустыне – в прошлом, в котором, кроме тебя, никого нет.

И одним солнечным майским днем минует двадцать лет. И ты встретишь драгоценную подругу своей юности, и она положит свою руку на твою, она назовет тебя по имени своим давно забытым, низким, рокочущим голосом, и всё, всё вернется в одночасье, с силой и интенсивностью всех юношеских чувств, которые молчали долгие двадцать лет.

Мы сидим на залитой солнцем терассе парижского кафе, окруженные мужьями и детьми, и нам опять по двадцать лет. И прошлое – уже не пустыня, оно снова шумит и движется, как река, как людской поток на проспекте Карла Маркса.

Я помню абсолютно неожиданные вещи – цвет платка – зеленый, — в котором она приехала к нам с сестрой в Киев. Я, которая умудряется забыть даты рождения детей в кабинете у педиатра и фамилию мужа в ювелирном, я помню как она рассказывал о том, как её покойная мамочка учила её складывать вещи в шкафу. И она не знает, что все эти годы я складывала свои вещи с своих шкафах немножко так, как учила её мама.

Она снова кладет свою мягкую руку на мою и меня вновь окатывает волной тепла, и мы снова такие юные, моя сестра снова рядом и все самые дорогие еще живы, и родной город уже тесен, и прошлого еще слишком мало, а будущего еще так много.

«Я сейчас заплачу,» говорит она.

«Я сейчас заплачу,» говорю я.

photo credit: Riccardo Palazzani — Italy Fuori dal tunnel via photopin (license)

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход /  Изменить )

Google photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google. Выход /  Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход /  Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход /  Изменить )

Connecting to %s

Ваш собственный блог на WordPress.com. Тема: Baskerville 2, автор: Anders Noren.

Вверх ↑

%d такие блоггеры, как: